Дарья Сивашенкова (la_cruz) wrote,
Дарья Сивашенкова
la_cruz

Еще раз про Беллу Лейстранж

Я - это я. И, написав вот это, я не могу теперь не написать 

                                                                                                              Сила бессилья

Здесь не пролетают секунды, здесь у минут нет конца, здесь не проходят часы.
Здесь нет времени.
Пронзительный голодный детский крик разносится по огромному вокзалу и не умолкает. Каждый миг растянут в вечность, и мгновенья, полные криком, не текут, заменяясь одно другим, а остаются здесь - Беллатрикс почти что кожей чувствует, как не уходящие мгновения толкутся в стенах вокзала, до краев наполненные детским голодным криком.
Она укачивает его, она нянчится с ним - а он кричит, сучит ножками и бьет маленькими туго сжатыми кулочками по ее иссохшей пустой груди.
Она завыла бы, если бы не боялась, что не утекающие минуты вечно будут наполнены не только его плачем, но и ее воем.
Она пытается играть с ним. Подхватывает и неловко подбрасывает, почти не отпуская из рук. Укладывает на колени и сухими пальцами пробегает по его тельцу, по его лицу. Маленький рот ловит ее пальцы и начинает сосать, причмокивая, а потом отпускает и снова тягуче хнычет, а Беллатрикс запускает обе руки в черные волосы и боится завыть.
Она не меняет позы, и у нее не затекают подогнутые колени. Иногда она чуть-чуть шевелится, откидывается на свободную руку или сводит плечи, укачивая младенца, или склоняется над ним, подметая волосами пол -  и тогда колыхаются лохмотья серой юбки, а подбитые железом каблуки слегка царапают каменные плиты.
Как она жалеет, что на ней нет ни серег, ни колец, ни простенького кулона, ни пояса с фигурной пряжкой. Она качает над его личиком обмусоленными шнурками своего вечно распущенного корсажа - он хватает их и тоже тянет в рот, а потом его крохотные губки снова плаксиво кривятся, и он выгибается в ее руках, бессильно требуя пищи. 
Она всегда любила Лорда и любила в нем то, что он требовал - и получал, и никогда не требовал, не имея сил получить. Она обмирала от того, что была как хрупкий сосуд в его руках, и он мог разбить ее в любое мгновение, но не разбивал.  Провинившись, она бросалась ему в ноги, обнимала его колени и трепетала от мысли, что он может раздавить ее, если захочет - под его рукой ее густоволосая голова могла треснуть, как шоколадная конфета. Он мог, но он всегда сдерживал свой гнев, а она изнемогала от любви, когда кара вновь и вновь оказывалась милостивее, чем он мог позволить себе в своем могуществе. 
А теперь ее руки сжимают его беспомощное тельце, и она властна сотворить с ним все, что пожелает - все, все, - но не успокоить его, не утешить. Не накормить. 
А он даже не может укусить беззубым ротиком ее бесполезную грудь - и Беллатрикс впивается острыми, длинными, но не растущими ногтями в смуглую, чуть дряблую кожу, и раскачивается над младенчиком, как плакальщица на похоронах, только что не воет. Нет. Она не воет.
Тонкс. Сука Тонкс. Иногда она шепчет так, бессильно глядя на плачущего ребенка. Еще реже она вспоминает, как ее называли по имени. Она вспоминает, как ее зовут, только когда в памяти всплывает Сириус - его губы выговаривают ее имя, она видит свое имя на его губах. Но никогда не слышит. Она тщится вспомнить, как оно тогда прозвучало - но видит только, как шевелятся его губы, а перед глазами возникает пять букв. Белла. 
- Белла, - шепчет она и тут же пальцами и ладонью стирает имя с губ. Потому что на ее губах - это прах и пепел. Белла. Она вытирает руку рваной оборкой серой грязной юбки - ей кажется, что юбка и посерела от этого пепла: ведь, вроде бы, она была черной.
И она снова забывает, потому что в уши ввинчивается крик, или тягучее хныканье тащит из ее груди ответный вой - и ей приходится сжимать рукой горло, чтобы не завыть с ним в унисон. Болтаются полуразвитые шнурки распущенного корсажа, полуразвитые пряди волос. На ее руке нет Метки, но она ни разу не вспомнила о ней. На ее руках он.
Она смотрит на его раззявленный в крике ротик, и раз, когда в памяти снова является Сириус, она крадет имя с его губ, прогоняет его из мыслей и пытается увидеть - на губах этого рта. Ведь оно так часто было там раньше. Она пытается узнать, но он не узнает ее, сколько они уже здесь сидят - а он никогда не смотрит на нее, взгляд младенческих глаз блуждает по пустому вокзалу, по колоннам, по ней - но не видит ее. Ах, да. Они же здесь нисколько не сидят.
Беллатрикс боится завыть.
Она сидит, прикрыв глаза тяжелыми веками. Требовательное хныканье сосет из нее пустоту - если бы требовательный ротик так же сосал бы пустоту из ее груди и довольствовался бы этим. За набрякшими веками полная темнота, и ей вдруг до тьмы со звездами в глазах хочется, чтобы Сириус хотя бы раз еще произнес ее имя, напоив его той жизнью, которой в нем явно с избытком. Как с избытком и в Тонкс, но сейчас она не называет ее сукой - полураскрытым ртом она неглубоко вдыхает пустой воздух и ждет, напрягши слух и пытаясь не слышать крик. Пожалуйста. Один раз. Пожалуйста.
И она слышит. Свет, тающий в глубине. Белла
Она замирает. И, кажется, даже затихает на руках младенец. А ей чудится, что в глубокой темноте тает северное сияние. Один раз? Но в ней взнывает все: еще! Еще на один вздох! Северное сияние мерцает последними отблесками и гаснет, и из-под тяжелых век впервые сползают две слезы, а горло сжимает так, что она не боится завыть - она не может дышать.
Белла.
Млечный путь тает в глубинах черного неба, растекаясь молоком, которого у нее нет.
Она открывает глаза. Тонкс стоит перед ней - одна, без Сириуса, в силе и славе жизни, но без высокомерия торжествующей. Зубы Беллы прихватывают нижнюю губу и мелко-мелко, часто-часто прикусывают ее, Белла инстинктивно подбирает ноги и прижимает к себе младенца. Тот снова разевает ротик в голодном крике, но это ее мука - а Тонкс стоит в свете, Тонкс его не слышит.
Тонкс делает к ней шаг и протягивает руки к ребенку. Белла прижимает его к себе еще крепче - судорожно, испуганно - и вдруг понимает, что одной на этой платформе ей будет совсем невыносимо, что отдать его - значит, отдать все, что у нее есть. Она бы отползла, но сзади колонна, и она может только прижаться к ней спиной, мечтая слиться с ней. Младенец не ведает ее страха и заходится криком, он хочет есть.
Тонкс замирает - и вдруг расстегивает... распахивает... раскрывает... Белла не может понять, что на ней надето...  белое, теплое, сияющее внутренним светом. Нежно-розовая грудь молодой матери. Тонкс не стыдится - Тонкс снова протягивает руки сострадающим жестом, а вновь произнесенное имя звучит умоляюще и так ласково, как последние отблески тающего заката.
- Белла
Не отнимай, хочет сказать Беллатрикс, но не может произнести и с ребенком на руках с трудом поднимается на ноги. Снова тает свет и снова в ней пусто, а голодный ребенок на руках надрывается истошным криком, потому что увидел материнскую грудь, не пустую, не высохшую, и, извиваясь в ее руках, тянет ручки к этой груди. 
Белла делает шаг вперед и кладет младенца на руки Тонкс. 
Руки пусты, от неожиданной легкости Белла чуть не падает, но только делает неловкий шаг назад и, прижавшись спиной к колонне, смотрит, как затихнувший младенец припадает к груди Тонкс, а через несколько секунд в тишине раздается причмокивание. Вот и все. Белла сползает по колонне на пол, привычная поза - но без ребенка. Белла слушает тишину - теперь можно будет выть всласть. Верхняя губа чуть вздернута, и она дышит через стиснутые зубы.
Ребенок, наконец, отрывается от груди, и Тонкс, улыбаясь, пальцами стирает с его губ капли молока. Они смотрят друг на друга и видят друг друга, и... кажется, младенец улыбается Тонкс. 
У Беллы сжимается сердце. Медленным движением она зашнуровывает корсет - Тонкс нечего стыдиться, а ее грудь пуста и жалка. Она жадно смотрит на него - за всю жизнь и за всю смерть она, так мечтавшая принадлежать ему безраздельно, так и не сумела ничего ему дать.
- Белла, - снова говорит Тонкс, и красивая нота тает в воздухе. Она поднимает глаза от ребенка и улыбается, но в ее улыбке нет надменной победительности, а радость в ее глазах - это радость о... Белле?  
Она взглядывает куда-то поверх головы Беллы, и та в ту же секунду ощущает, как ей на плечи ложатся две руки и прижимают ее... уже не к колонне, а к теплой широкой груди, а низкий голос над ухом произносит:
- Белла, - и в ее имени звучат сила, свет и жизнь. Она всхлипывает, но не оборачивается, а обеими руками вцепляется в ладони, лежащие на ее плечах,  и затылком изо всех сил прижимается к его груди. 


Я, правда, и так не знаю, чем там дело кончится, но. От такого финала мне как-то дышится легче.
Если у кого другие мысли касательно предыдущего открытого финала - то это можно смело не принимать в расчет. 
А у меня, как правильно сердилась letnie_sumerki, собственная книга - я не хочу и не должна держать в голове чужие образы, как бы эти вопросы ни были сопряжены с теми, о которых пишу я.
 
P.S. лично я считаю этот сюжет более натянутым, но это ж невозможно - писать о евангельских событиях, когда из тебя тянет жилы чужой сюжет и чужие герои, и чужая боль. Пусть будет так, а я попросту не буду больше об этом думать.
Tags: Гарри Поттер, Седьмая книга
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments