Дарья Сивашенкова (la_cruz) wrote,
Дарья Сивашенкова
la_cruz

Путевые заметки - 1: Нетания-Иерусалим (Гефсиманский сад)

Я не очень люблю уходить в воспоминания. Но сегодня, когда о новой поездке в Израиль можно только мечтать, когда каждый день с ужасом ждешь новостей и известий о новых обстрелах и взрывах - сегодня мне хочется обернуться назад и со всей возможной точностью вспомнить, как я была там. Хочется хотя бы мысленно пройтись по всем тропинкам Гефсиманского сада, снова встретить рассвет на берегу Галилейского моря и прикоснуться губами к Гробу Господню. О, Иерусалим мой, Иерусалим... Точнее, ох, Иерусалим мой, Иерусалим... Растравливать сердце, говорите? Ну и пусть.

Как и в первый раз (а той осенью я уже вторично приехала в Израиль), я снова жила в Нетании. Оттуда удобно добираться как до Иерусалима, так и до северной Галилеи - к тому же, и море рядом - хотя, забегая вперед, сразу скажу, что в Средиземном море я за десять дней поездки так ни разу и не искупалась. А говоря еще откровеннее, я его и не видела толком, хотя отель стоял на самом берегу.
Первый день прошел почти незаметно. Самолет из Москвы вылетал рано утром, а в отеле в Нетании я была уже к вечеру, уставшая и еще не верящая в подлинность происходящего. Служащие отеля с удивлением спросили: мисс, вы приехали одна? Одна... Неужели не боитесь? Боюсь? 
Когда я приезжаю в Израиль я ничего не боюсь. Я слишком хорошо чувствую Его защиту.
Надо признаться, несколько раз Ему приходилось вытаскивать меня из приключений практически за шкирку, потому что я от восторга совершенно теряла голову и творила такие вещи, о которых потом в Москве вспоминала с дрожью ужаса. Поехать в Иерихон с двумя незнакомыми арабами на их машине, просто потому, что никто больше в Иерихон не ездит - это где ж была моя голова?..
...Иерихон - красивейший оазис, старейший город на Земле, один из городов Христа, и я ничуть не жалею, что рискнула. Хотя заповедь "не искушай Господа Бога твоего" была нарушена грубо. 

Первое впечатление от вечерней прогулки по Нетании - как и восемь лет назад - совершенно свободная русская речь на улицах. Русские вывески. Нищий, на аккордеоне наяривающий русскую военную песню. Там на четверть бывший наш народ? Полноте, на четверть ли? Есть ли тут вообще не наш народ?
Первое время я еще по привычке бытия за рубежом пыталась говорить по-английски, но после пятнадцатого диалога в стиле "Hi, do you speak English? - No! -  А по-русски? - Конечно, говорю!" я перестала ощущать себя иностранкой и смело обращалась сразу по-русски. Не понимали меня только арабы.

Ранним утром второго дня я стояла на автобусной станции, выбирая маршрут до Иерусалима. Их было несколько - прямые и кружные, с заездом в Тель-Авив и с петлями чуть ли не через пол-страны. Я выбрала самый длинный: мне хотелось смотреть
Водитель спокойно произнес слово "Ершалаим", а у меня зашлось сердце и я чуть не рассыпала монеты - 32 шекеля. Рассчитав, с какой стороны во время дороги будет меньше солнца (зря старалась: дорога изгибалась так, что солнце оказывалось с самых неожиданных сторон), села к окну, уткнулась лбом в стекло  и так и просидела всю дорогу, не любуясь - вбирая в себя глазами весь подорожный пейзаж, впитывая его - глазами, кожей, легкими...

...Город городов, Иерусалим мой. И-е-ру-са-лим, Jerusalem - россыпь бриллиантов на солнце. Усмешка судьбы: когда царь Давид вбирал место для своего города, он старался, чтобы это была не спорная территория, чтобы Город Мира жил в мире, не терзаемый смутами и распрями. Что сказал бы Давид, увидев свой Иерусалим сегодня?.. 
Автобус остановился, я выпрыгнула на жаркую улицу и огляделась. Потом сунула нос в карту. Определенно, придется ловить такси: я неплохо представляю себе Иерусалим двухтысячелетней давности, но все-таки он немного изменился... разросся, я бы сказала. 

Куда я поеду в самую первую очередь - я даже не сомневалась. Сложнее было объяснить водителю такси.
- Пожалуйста, отвезите меня в Гефсиманский сад.
- Куда?
 Я задумалась. Я точно знала, что как две тысячи лет назад Гефсимания называлась Гефсиманией, так ничего и не изменилось. Водитель безмятежно смотрел вдаль. Я снова открыла карту. Попробуем по-другому.
- К Елеонской горе отвезите, пожалуйста.
- Куда? - водитель не отличался разнообразием реплик.
 Ну гору-то точно не могли переименовать! Хотя знаю еще одно ее название.
- К Масличной горе!
- А где это?
 Нет, и как прикажете объяснять жителю Иерусалима, где у него тут Гефсиманский сад. Я опустила карту на колени. Это же - по идее - одно из самых популярных мест у паломников... у туристов, в конце концов. Ну представьте, явится иностранец в Москву и начнет спрашивать - где тут у вас Красная площадь. А таксист ему в ответ: не знаю...
 Водитель тем временем сам заинтересовался доселе неизвестным ему местом.
- А что это за сад такой? 
- Там Иисуса Христа арестовали перед тем, как Его распять, - довольно безнадежно ответила я, морально готовясь к вопросу "какого Иисуса Христа?" Я не была уверена, что выдержу это спокойно.
- Нет, - с сожалением сказал водитель, - не знаю.
Кто-то сомневался?
- А что там еще находится? - зашел с другого боку водитель, которому явно не хотелось упускать пассажира.
- Церковь всех наций, Гефсиманский грот, церковь Марии Магдалины... - уже безнадежно перечисляла я, думая - все ли водители в Иерусалиме таковы и как же мне будет сложно жить.
- Марии Магдалины? - кажется, на лице водителя появился проблеск понимания. Я обрадовалась:
- Да, знаете, такая, в русском стиле...
- АХ РУССКАЯ ЦЕРКОВЬ! ЧТО Ж ВЫ СРАЗУ НЕ СКАЗАЛИ! - и водитель с места рванул в карьер. Меня вжало в кресло, и я с опозданием подумала, что могла и сама догадаться. В городе, где все русские, какое могло еще быть кодовое слово?

Когда такси вылетело за стену Старого города, и Елеонская гора вдруг открылась вся, как на лучшей из любимых моих фотографий - Гефсиманский сад у подножия, золотые купола-луковки церкви Марии Магдалины в темной зелени, строгий силуэт Церкви всех наций - я забыла, как дышать. Я за-бы-ла. Сколько раз я гладила кончиками пальцев глянцевую бумагу фотографии, задыхаясь от одной мысли, что снова окажусь здесь. И вот - я здесь... Такси остановилось, я вышла - вокруг не было ни души, передо мной были ворота в сад - ворота в мою ослепительную семнадцатилетнюю юность - ворота в мой рай. 
Было тихо и солнечно. Было так тихо, что я слышала, как стучит сердце. Минуту, две я стояла, глядя на тропинку, ведущую между деревьями Гефсимании... потом повернулась спиной и медленно пошла по дорожке, спускавшейся вниз, к Кедронской долине (она лежит между Иерусалимом и Елеонской горой). Честно признаться? У меня не хватило духу шагнуть в ворота... Я еще слишком не верила, что я здесь.
Хорошо, что было безлюдно. Я сняла босоножки и пошла босиком. Мне казалось, что если я поверю в подлинность происходящего, я заплачу... я просто не смогу вместить столько солнечного счастья. Хорошо, что меня никто не видел. Пытаясь уверить себя в том, что все происходит на самом деле, я гладила пальцами огромные теплые валуны, стволы деревьев, поднимала с земли и крутила в руках камушки... я до черных пятен в глазах смотрела на солнце - оно светило с того же неба, что и две тысячи лет назад. Я швырнула камушек куда-то далеко в долину и вдруг осознала: я здесь. Я дома. 
И как будто не было последних двух тысяч лет. Я снова - как и восемь лет назад - почувствовала себя не туристкой и не паломницей - а участницей и свидетельницей величайшей из историй. Исчезло ощущение древности, я уже не хотела посмотреть, где Он был когда-то, я просто была там, где Он есть. Свято стало все вокруг: воздух, которым Он дышал, солнце, которое Его грело... и, надо полагать, порой припекало... падавшая на дорогу тень оливы, древняя стена Старого города, на который Он смотрел из-под руки... все стало свято, освящено Его присутствием. Я пошла наверх, к саду. Дорога поднималась мимо старого еврейского кладбища - говорят, ему почти три тысячи лет - стало быть, именно эти могилы Он видел, когда шел той же дорогой, что и я, в Свой Гефсиманский сад.  
...Десять (десять тысяч?) лет назад, когда пятнадцатилетней девчонкой я обратилась, именно Гефсиманский сад и разыгравшаяся там драма стали сердцем моего христианства. Тысячи и тысячи раз я представляла себе ту ночь, темноту сада, факелы, стражу... Его и разбуженных учеников... и того, кто подошел с поцелуем. Тысячи и тысячи раз - а однажды увидела во всех подробностях во сне. А потом приехала и все узнала. 
Сердце моего христианства - Гефсиманский грот, где Он был предан в руки врагов, первая рана моего христианства - самый известный на свете поцелуй.
Гефсиманский грот... Я встала на пороге и несмело толкнула черную железную дверь, она распахнулась. Внутри - три ступеньки вниз - католический алтарь и расставленные складные стулья... Притемненно, как и восемь... как и две тысячи лет назад - нет, вчера... Времени не стало. Я шагнула внутрь и вспомнила, как первый раз переступила этот порог - семнадцатилетней...

...Это был октябрь, тоже осень, только чуть более ранняя. Тогда здесь тоже не было ни души - сезон кончился, паломники и туристы уехали. Еще недавно преображенная верой, еще кипящая и пылающая, я точно так же стояла на пороге  и плакала.  Это сейчас я поспокойнее, это сейчас я привыкла к присутствию Божьему в моей жизни, это сейчас я видела столько чудес, что хватило бы на десять житий и еще бы осталось, это сейчас я привыкла дышать благодатью - а в то время она еще обжигала мне горло, и я еще выплакала не все слезы о Гефсиманской ночи. 
Фреска. От входа и от алтаря - справа. Я ее увидела сразу, шагнула к ней почти слепо - в глазах расплывалось все - упала на колени. Фреска "Поцелуй Иуды". По преданию, она изображена на том самом месте, где... У меня горела голова, я прижалась к ней лбом. Восемь лет прошло - я помню, как будто это было вчера. 
Я долго сидела, я даже не молилась - все было так пронзительно близко, так пронзительно ясно. А потом встала на ноги, чтобы лучше рассмотреть их лица на фреске - светлый, светловолосый Иисус, прижимающий руку к груди, и смуглый, чернокудрый Иуда. Ну да... Похож... Кудрями... Я всхлипнула и улыбнулась и протянула руку погладить его по волосам. 
И погладила.
- Мисс! - раздался сзади удивленный вскрик.
Я обернулась, не отрывая руки от кудрей Искариота. Сзади меня, стоял и изумленно глядел монах-францисканец - я и не заметила, когда он успел войти в грот. 
Как позже выяснилось, он был итальянцем, поэтому говорили мы с ним на общем для нас языке - по-английски. Сейчас этот разговор я вспоминаю, как одно из ярчайших впечатлений всей моей жизни.
- Мисс, Вы знаете, кто это? - он указал на Иуду.
- Знаю, - ответила я, - Иуда Искариот.
 Лицо padre приобрело озадаченное выражение. Видимо, он все-таки надеялся, что я спутала предателя с Предаваемым. 
Ну, Иисуса бы я не решилась вот так фамильярно-ласково гладить по волосам... все-таки... да и не похожи они... все-таки...
- А Вы знаете, что он тут делает? - спросил padre, еще на что-то надеясь.
- Знаю, - честно ответила я: мало что я знала в то время так хорошо, как евангельскую историю предательства.
- Тогда почему?.. - padre даже не договорил. Впрочем взгляд его на моей руке был достаточно красноречив. Я не удивлюсь, если за годы его служения в этом месте я была первой, кто, стоя у этой фрески, гладил Иуду по волосам.
Впрочем, я не сильно удивлюсь, если и единственной.
- Потому что...
И вот тут наступил самый светлый миг моей жизни, о чем я до сих пор вспоминаю с непреходящей нежностью. 
Стоя на месте, где когда-то стояли они, перед почти онемевшим священником, на беглом (откуда прыть взялась!) английском я рассказывала францисканцу, как вижу историю предательства. Нужные евангельские цитаты всплывали в памяти сами собой, я на ходу переводила их на английский (интересно, насколько мой перевод отличался от перевода Короля Иакова)... Наверное, я была убедительна - я сама завидую тому огню, которым горела в самые первые годы обращения.
Причем - я даже не помню, что именно я говорила. По-хорошему, мне много сказать-то было нечего. Это сейчас я могу свести воедино все, что я думаю о предательстве и предателе, и с видом скепсиса поднять бровь в ответ на принятые версии... а тогда во мне, как сгусток живого огня билось только ощущение, почти не подкрепленное никакими доводами. 
Но это было слишком живое ощущение...
Оно, правда, живо и сейчас - только подкреплено разумом немного. Тогда почти совсем не было.
Я договорила и замолчала, и перевела дух. Padre отмер.
- Вы святая? - серьезно спросил он.
Вопрос был, что называется, на засыпку.
- Не знаю, - глупо ответила я. Потом подумала и добавила: - Вряд ли.
- Я думаю, Вы правы в Ваших рассуждениях, - задумчиво сказал padre и сел на складной стул, приглашая меня сесть рядом, - мне кажется, Вы правы. Наверное, я с Вами соглашусь... - он говорил так, будто пробовал слова на вкус. - Откуда Вы так хорошо знаете Писание? Такая молодая... Кстати, Вы... англичанка?
- Я русская...
- Русская?!
О, какой это был вскрик. В нем сочеталось и невероятное удивление, и недоверие, и... восхищение. Ну, да, понятно... Привык padre иметь дело с русскими туристами, они хорошо, если в самом деле смогут отличить на фреске Иуду от Христа. 
Францисканец глядел на меня, просветлев лицом. Потом отошел куда-то ("посидите тут!") и вернулся, держа в ладонях множество образков, крестиков, и четки.
- Возьмите. Вам. 
У меня до сих пор хранится единственный образок из Гефсиманского сада. Остальное я раздарила друзьям, кто никогда не был там. Ведь я была. А они не были.
Я сидела тихо-тихо, и мне было хорошо-хорошо... Как будто я впервые отплатила добром за чудо моего собственного обращения...
 На выходе из грота ко мне подбежали арабские мальчишки, протягивали пучки наломанных с олив веток. Удивительное дело: они не просили денег, они просто дарили - прижимая руки к сердцу и убегая, прежде, чем я успела раскрыть рот (или кошелек). Серебристые веточки оливы, узкие серебряно-зеленые листья - они до сих пор хранятся у меня между страницами Евангелия.
 
А теперь мне было двадцать четыре, и любовь и вера уже не дрожали вокруг меня ореолом - были скрыты внутри сердца. Все чуть изменилось - заботливо была убрана под пластик любимейшая моя фреска - уже не коснуться пальцами его кудрей и не поцеловать благоговейно и любя краешек Христова хитона. Моего падре тоже не было. Оказывается - я узнала потом - он теперь жил в Назарете. 
Но чувство возвращения к собственным истокам никуда не делось. Отсюда началось мое христианство, пусть заочно. Я сидела на полу под фреской, чуть прикрыв глаза и вспоминая, и возвращаясь в самое начало пути. 
Пути, на котором до сих пор не было ни одного разочарования.
Трудно - было, горько - было, больно - было. И будет еще, наверное.
А разочарования нет.
И не будет.

Выйдя из грота, я долго бродила по саду. Хотя у меня нет дурной привычки хвататься за все прекрасное руками, но здесь я не могла удержаться - погладить рукой, проходя мимо, ствол дерева, снова (как восемь лет назад) попытаться отломать ветку тернового куста - и уколоться до крови, ух, какие же у него колючки, обеими ладонями обнять огромный ярко-красный цветок - таких гирлянды свешивались со стен храмовых оград.
Вокруг Церкви всех наций росли самые старые оливы сада. Чуть выше, у храма Слез Господних - где Он плакал о Своем Иерусалиме - вот уж воистину, знал, что делал - тонкими зелеными свечками росли кипарисы и разлапистые кедры. Помню, восемь лет назад я с такого кедра привезла в Москву шишку - шишка раскрылась, я посадила несколько семечек... и у меня проросли деревца. Несколько лет они росли у меня дома в горшках, на Рождество я украшала их мишурой - они были слишком тонкими и хрупкими, чтобы вешать на них игрушки.
Кедр не фикус, в горшке не растет. Но пять лет они радовали меня.
Было так здорово босиком ходить по усыпанной хвоей земле... было так здорово прижиматься щекой к шершавому стволу и вдыхать теплый запах смолы. Было так здорово снова вернуться домой, к своим.
Я вспоминаю все: и уколовшую меня колючку, и луч солнца на руке, и сияние золотых куполов над церковью равноапостольной Марии Магдалины. 
Такая красивая, такая женски красивая церковь... 
Я позвонила в ворота и мне открыла молодая монахиня.
- Вообще-то сейчас мы не пускаем туристов... - с сомнением протянула она.
- Сестра, пожалуйста! - взмолилась я, - я не туристка, я паломница... я из России.
Неотразимый довод. Ворота распахнулись.
- Входите... - по-русски. - Только, если можно... не очень долго.
Нет, сестра... Не очень долго - ровно столько, сколько надо, чтобы быстрым шагом пройти по аллее, над которой свешиваются с ветвей деревьев гирлянды цветов - взбежать по широким белым, облитым солнцем ступеням храма и, чуть затаив дыхание, зайти внутрь - пустой, тихий храм с редкостной красоты фресками и гробом великой княгини, святой мученицы Елизаветы Федоровны... Женственно прекрасная церковь - впрочем, разве не прекрасной женщиной была Мария Магдалина - засмеяться бы в лицо Дэну Брауну, никогда в православной традиции равноапостольная Магдалина не считалась раскаявшейся проституткой.
 О, как тихо, как торжественно тихо и спокойно. Коснуться поцелуем креста, преклонить колени перед мученицей... И никого-то здесь не задевают мои джинсы. Сколько света - широкий луч солнца лежит на полу, горит на ризах, пронзает воздух...

Из Гефсимании до Иерусалима - пешком по дороге, Via Dolorosa. Я оборачиваюсь, уже поднявшись к городу - Елеонская гора, Гефсиманский сад, как на ладони, горящие золотом купола, огромная фреска на фасаде Церкви всех наций. Я дома, дома... и за десять дней я еще не раз вернусь сюда, пожертвовав экскурсией в Эйлат или бриллиантовым кварталом Тель-Авива. 
Ведь я приехала не в современный Израиль.
Я приехала домой.
К своим.





 
Subscribe
promo la_cruz september 17, 2014 11:33 157
Buy for 200 tokens
Слушайте, а сколько народу тут из христианской тусовки? Под таковыми разумею не только христиан, но сипатизирующих и интересующихся тоже - вообще, кому интересны посты " О важном". Пожалуйста, отметьтесь тут как-нибудь, хоть крестиком, очень прошу. Имею в виду не только френдов. Причин…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment